Леонид Нетребо (netrebo) wrote,
Леонид Нетребо
netrebo

Categories:

МИДИИ НЕ РОДЯТ ЖЕМЧУГ



Леонид НЕТРЕБО

МИДИИ НЕ РОДЯТ ЖЕМЧУГ

1. Ихтиандрик

– А это что там, белое, вроде пены? – спросил Николай у начальника лодочной станции, по всей видимости, хронического почитателя Бахуса, чей виноградно-кислый дух насквозь пропитал деревянную будку с обшарпанной вывеской “Прокат”.

– Мидии, – коротко ответил лодочник, обмахиваясь засаленным журналом и влажно моргая, – плантации. Белое – поплавки. Брать что будете – лодку, велосипед?

– А сколько до них?

– До мидий? Миля. На лодке, без опыта, спина в мыле, – полчаса.

– Беру лодку. На сто двадцать минут.

– Ну-ну… – лодочник лениво качнул подбородком в сторону причала: – Вон ту, красную, – и слегка посуетился, нахмурив брови: – Только осторожно!.. А то отвечай за вас. Потом скажите – не проинструктировал. Если что, я вас туда не сватал. – Он раскрыл регистрационный журнал и, напялив на красный нос очки с грязными стеклами, возвестил тоном армейского командира, почти прокричал: – За вторые буи не заплывать!.. Спасательный жилет даю, как инвентарь. Все понятно? – Он повертел головой, как бы ища свидетелей, и перешел на нормальную речь: – Нырять умеешь? За крупными – глубже. Сверху – фраера давно ободрали, мелочь одна. Отваришь, поджаришь в масле, и с пивом – м-мм!.. Деликатес – во!.. – И уже вдогонку, когда Николай отчалил от дощатой пристаньки: – Рубашку надень, сгоришь!..



Сегодня утром, выйдя к морю, Николай быстро разделся, сложил купальные принадлежности возле обтянутого выгоревшим тентом солнцезащитного гриба, стоящего в стороне от вороха прибрежного сервиса – дощатого солярия, плотного ряда пластмассовых шезлонгов, обращенных к морю, и беспорядочного посева одинаковых лежаков. Наверное, правильнее было начать с привыкания: все-таки, трансконтинентальный перелет, за пару часов из средней полосы к средиземноморью, – одно это уже удар по организму. Например, можно, надев очки “хамелеоны”, посидеть в тени: час “медитации” – внутреннего сосредоточения в изменившихся условиях, осознания себя равноправной частицей нового мира (потеснись, природа – люди и пространство, – я пришел взять то, что мне полагается), – и коже не смертельны супердозы ультрафиолета, беспечным мышцам – судороги, душе – …

Но душе…

Да, “но душе!..” Это его врожденный “пунктирный” изъян: периоды озарения, дара рационального предвидения, когда наитие духа, награжденного генным опытом, позволяет безошибочно просчитывать будущие шаги, из возможных разветвлений пути выбирать наилучшее, – эти периоды недолговременны, с гигантскими паузами-провалами… Их короткая жизнь, увы, – довольно частый источник печали: ах, если бы вспять!..

…Итак, “но душе – захотелось моря”. Сразу всего, не с краю – с середины: окунуться – нет, нырнуть в прохладную, желанную воду прямо с лодки… Колом уйти вниз, как любил в детстве. Целую минуту, пока не в тягость безвоздушие, парить в гидрокосмосе, медленно поднимаясь, не своей – “архимедовой” волей, к сверкающей пленке, границе жидкости и газа, отдыхать от необходимости двигаться, дышать, думать. Это блаженное состояние детства…

– Да, определенно, подменили мне ребеночка. Подсунули “ихтиандрика”! – Так полушутливо-полусерьезно реагировала мать на “заплывы” пятилетнего Николая, когда он, с поразительной настойчивостью, – пугавшая родителей предрасположенность сына, – надолго погружал голову в любые искусственные водоемы: ванну в квартире, тазики и бочки на даче, – и надолго затихал над сосудом, позой напоминая страуса из “Веселых картинок”, прячущего голову в песок. В воде было необыкновенно хорошо: ровная гул-тишина, как, наверное, “в животике у мамы” – информация от старшей сестренки, которая скороговоркой транслировала переполнявшие ее жизненные познания братику Коле. Еще наблюдательная сестра довела до сведения брата, что папа, после рождения Николая, почему-то полюбил рассматривать семейные фотографии, чего раньше она за ним не замечала, особенно возле кроватки сына: “Поднесет какую-нибудь фотку к твоему лицу и смотрит. Долго-долго. Потом другую…” – голос у нее ревниво вибрировал.

“Ихтиандрик” возник в семейном лексиконе довольно многоступенчатой ассоциацией с известным героем фантастического романа.

…В больнице, где рожала мама, в день, когда появился на свет Николай, в другой, изолированной от других, экспериментальной палате, успешно завершился акушерский эксперимент – роды в воде. В просторном пластмассовом аквариуме плавных форм, в водородно-кислородной смеси “тридцать шесть и шесть” (условное название, лишь символически отражавшее физические параметры раствора), которая, по замыслу новаторов, служила гасителем родового стресса, появился “на свет сквозь воду” (торопливая находка провинциального журналиста в эмоциональной заметке “Ихтиандр в Нечерноземье”) – “человек будущего, рождение которого не обезображено никчемными потрясениями!” (из той же заметки).

В семейном альбоме сохранилась статья профессора, описывающего суть гипотезы, которая, согласно дате, была предтечей исторической заметки о “нечерноземском” ихтиандре. Гипотеза столичного эскулапа-алхимика была привлекательна, как все фантастическое, и состояла в следующем. Оказывается, львиная доля генофонда, потенциальных возможностей человека, убивается (именно так) или безнадежно калечится в первые минуты рождения, в, казалось бы, глубоко изученный официальной медициной момент перехода из утробной “невесомости” в дискомфорт внешнего мира. (“Косвенно: все мы – уроды”, – надпись на полях статьи, карандашный комментарий Колиного отца, судя по почерку). Но это лишь первая доля предположения, которая, впрочем, одновременно является и ее основой. Вторая часть, воплотясь через удачный опыт, доказывала бы всю гипотезу. Суть опыта: через “роды в воде” – довольно известный, но не нашедший массового применения способ, – предстояло снять родовой стресс, “наградить” новорожденного “необыкновенными” способностями (на самом деле, всего лишь сохранить, не отнять предначертанное природой). Новый человек – это будущий “супермен” (в сравнении с “нормальнорожденными”): феноменальные творческие способности, гармония духа, рациональная мораль и так далее. Все это на фундаменте наивозможнейшего уровня интеллекта. Профессор заканчивал свою статью, изобилующую кавычками и восклицательными знаками, в прикладном ключе, оправдывая финансовую сторону опытных разработок: “Природа – рациональна. Отдадим положенное природой, и получим “человека-рационального”: максимальные (реальные) устремления – и безошибочное воплощение”. Заканчивались рассуждения, несколько принижая пафос и общую убедительность материала, нуждами технического прогресса на основе новых требований гражданского общежития и экологической безопасности.

…Далее, после удачных родов “сквозь воду”, события разворачивались по законам жанра индийского фильма: ночное задымление полуподвала вынудило медперсонал спешно эвакуировать население роддома в другие помещения горбольницы. Однако молва присудила событию “взрывную” деталь: якобы, дети поступили на новое место “вперемежку”, без опознавательных табличек… И хотя данная версия впоследствии никакими убедительными свидетельствами не подтвердилась, ее опровержения в прессе были некстати подробны, обстоятельны и эмоциональны, ввиду окрашенности аварийного события подводными родами, состоявшимися чуть ранее и должными иметь, разумеется, больший исторический и социальный интерес. Весь этот сумбурный информационный штурм, направленный на блокаду слуха, который взбудоражил провинциальную публику, вконец растревожил дремавший творческий потенциал обывателя. Очистившись от плевел, на страждущую ладонь этого самого обывателя выкатилось детективное зерно: “рожденный сквозь воду” растворился в последней партии новорожденных. (Тем более что застрельщица нового метода, которая несколько дней назад согласилась поплавать в родильном аквариумном ложе, оказалась иногородней, и следы этой “подводной мамы” для местных средств массовой информации, из-за ее нежелания участвовать в скандале и в дальнейших стадиях опыта – наблюдение за развитием “нового человека”, оказались намеренно затерянными. Исчез и профессор.) Таким образом, согласно “сарафанной прессе”, гордой за домотканый триллер, два десятка городских новорожденных разошлись в семьи потенциальными “ихтиандриками”. Причем, яркость сюжета совершенно затмила принципиальную сторону роддомовской драмы, когда любые родители двадцати появившихся на свет человечков рисковали получить на выходе “инкубатора” не своего ребенка, – и не обязательно человека-“амфибию”, наличие которого в данной трагедии, если она действительно имела место, по-человечески было отнюдь не самым важным.

…Николай, можно сказать, вырос на воде: город, стремительно взметнувшийся на антрацитовых дрожжах, вплотную граничил с деревней, где протекала небольшая речка. Ручьи от многочисленных лесных родников не давали речке засохнуть или превратиться в водоем с купоросовой водой, что характерно для акселератных городов, не помнящих деревенского родства. В местах впадения в русло крупных ручьев зияли темнотой таинственные, омраченные черными водорослями, глубокие ямы, в которые Николай бесстрашно нырял в поисках жемчуга…

…В детстве мать прочитала ему книжку, в которой рассказывалось о том, как в одной из тихих российских речек, неведомо отчего, завелись жемчужницы – двустворчатые раковины, в которых рождается самый настоящий жемчуг. Вокруг этого феномена закручивался детективный сюжет – преступный промысел, милиция, погони…

Под впечатлением повести, несмотря на реалистические комментарии мамы, одержимый идеей найти белые (“а еще, Коленька, они бывают голубые, розовые, черные…”) драгоценные камешки в местной речке (а вдруг?), – Николай стал ездить на велосипеде к местам соединения ручьев с руслом реки, нырять, вытаскивать из глинистого дна на свет крупные двустворчатые раковины, мякоть которых местные жители варили на корм домашней птице.

Набросав на берег полсотни ракушек – плод нескольких ныряний, Николай нетерпеливо расковыривал их перочинным ножом, безжалостно преодолевая сопротивление белых мускулов, с невероятной силой сжимающих створки. А если таким образом вскрыть костяные сейфики не удавалось, колол раковины булыжником. В любом случае, результатом “добычи” было полное отсутствие жемчуга, и – гора скорлупы с отвратительно пахнущими кусками еще живого, шевелящегося мяса. “Варить, варить их надо!.. Чё зря колоть! И кушать, как на Франции!” – смеялись деревенские дети, наблюдая непонятные, “бесполезные” нырялки крепенького, как лягушонок, горожанина, и громко, по-взрослому, рассказывали друг другу, что перо птицы от этого корма становится крепким и блестящим, “ажно сверкает”.

“Блестящая” (синоним драгоценного) составляющая этих издевательских комментариев еще какое-то время поддерживала жемчужный запал Николая… Однажды он просто нырнул, и, идя ко дну, как маленькая плотоядная торпеда, вдруг понял бессмысленность своих трудов, но, чтобы не всплыть быстро (неосознанный поиск хоть какой-то завершенности нырка), достигнув ила, взялся за донный валун, как за якорь…

Тогда он в очередной раз открыл для себя блаженство подводной невесомости. Конечно, делал он это, почти замирая на дне, и ранее, и в этой же речке – лишь свободная от коряги или большого камня рука все же блуждала по дну, запуская ищущие пальцы в бархатный ил.

…Но сейчас подводное блаженство было тем самым, из раннего детства, не утяжеленное целью. Когда не нужно трудиться, двигаться, отсутствует необходимость и желание думать, еще не хочется дышать. Такое состояние – результат тренировок – длится целую минуту. И только потом становиться тяжело, возникает потребность втянуть в себя воздух, утолить кислородный голод, и звериный инстинкт заставляет тело сжаться в пружину, изо всех сил оттолкнуться от донной тверди и с шумом вырваться на воздух. И бывает невыносимо страшно, если именно в эту секунду, отсчитавшую предел терпения, на какое-то мгновение ступни, ищущие опоры, вязнут в податливой глине или путаются в водорослях…

Он полюбил эту загородную воду. Не собственно речку, не берег, не деревню возле речки, не сельских пацанов, рассудительных и иногда до противности серьезных, – не все то, что окружало его в купании, и чему вода была лишь одной из составляющих, а саму воду. Как любят бассейн.

Когда Николай стал взрослее, жемчуговая романтика отошла на второй план. Его городское, меркантильно-снобистское начало взяло верх, и он, на этой же самой речке, увлекся подводной охотой: острога, гарпун… Обычно он настигал безмятежную рыбину, уже на исходе собственного терпения – до этого целая минута нырка в акваланговой маске уходила на поиск, приближение к жертве. Момент укола, броска, выстрела происходил на вершине восторженного ража особой природы – минутного симбиоза удачи и нестерпимого кислородного голода, в котором подводное животное, согласно иезуитской охотничьей логике, оказывалось виновато, и вина эта была смертельной.

Прошло обещанных пляжным докой полчаса: вот и поплавки, прервались на интересном воспоминания, навеянные морем. Зачем он приплыл сюда? Ведь он уже давно не верит в жемчуговые ракушки, которые можно добыть просто так, без особых усилий и приспособлений, не отдаляясь существенно от дома. И мидии, как и речные “двустворки”, не рожают жемчуг. Несомненно, этот выход в море – блажь. Но ведь зачастую, чтобы понять себя взрослого, нужно, хотя бы ненадолго, отнырнуть в более ранний, незагруженный знанием период. Николай, понимая, что его здесь никто не услышит, намеренно – “на разрядку”, громко засмеялся над этим красивым для данного момента выводом, на самом же деле являющимся избитой формулой, распространенной, до пошлости, в литературе и до сих пор применяемой в заштампованной педагогике, называющей себя наукой.

Он привязал лодку к поплавку, осмотрел, насколько было возможно, конструкцию мидийного промысла. Десятки поплавков держали в вертикальном положении гигантский канат, очевидно, другим концом жестко прикрепленный к установленной на дне рукотворной платформе, на которой живут и размножаются мидии. Сквозь воду видны полчища прилепившихся к канату мелких мидий. Далеко, в невидимой глубине их должно быть гораздо больше, там они, по словам лодочника, очень крупные и мясистые.

Николай огляделся. Берег, вдруг, оказался очень далеким: серая полоса, люди, как мураши. С другой стороны – колыхание зеленой пустыни. Руки невольно сжали борта лодки, глаза удостоверились в наличии спасательного жилета. Лет двадцать он не погружался в воду в поисках подводных богатств: в свое время прекратил – как отрезал, без всякого для себя объяснения. И все же не ожидал, что именно сейчас, когда решил немного возвратиться в детство (угодливая формула, выросшая на пути к поплавкам), ему придется бороться с чем-то чудовищным – со страхом, практически незнакомым в цивилизованной жизни, – резким, откровенным, перед которым нельзя оправдаться резонами “зелени винограда”, отсутствием желания участвовать в событии, его породившем. А этот обнаженный, циничный страх прижимает к стенке, сдавливает горло, требуя немедленного ответа: струсил?!..

Без всякой уверенности Николай нырнул. На “излете” слабого погружения, не более чем на два метра, он открыл глаза и, испытывая панический ужас в подводном сумраке от чудовищного колыхания лохматого каната, похожего на ствол финиковой пальмы, тем не менее, прильнул к нему, обхватил ногами это колючее тело и стал торопливо отрывать крепящиеся к нему мидии. Он успевал представить себя со стороны – безумцем, сдирающим слабыми руками чешую с живого, могучего, косматого существа… Это продолжалось секунды, быстро захотелось дышать, – он прижал ладонями к груди все то, что удалось отодрать, и с помощью одних ног, толчками, поднялся наверх. Шумно вдохнул, как бы вбирая в себя крик. Бросил в лодку две горсти ракушек и торопливо, судорожно хватаясь за борта, с колотящимся сердцем, влез сам, неловко перевалился в спасительное углубление лодки. Здесь, наконец, он почувствовал себя в безопасности. Посидел, покачиваясь на волнах. Затем решительно сгреб со дна россыпь маленьких жалких ракушек, выбросил за борт, отвязал лодку, поплыл обратно. Греб, дико оглядываясь по сторонам и злорадно улыбаясь, как будто только что обвел вокруг пальца какого-то опасного противника.

Вышел на песчаный берег, как побитый, но не сломленный. Оправдывая мероприятие, назначил ему окончательный смысл: это было резкое вхождение в новую роль курортного дикаря, пронзительное знакомство со стихией, впрыск адреналина в застоявшуюся кровь. Он готов к отдыху. Хорошо!

И увидел ее…       ДАЛЕЕ

http://netrebo.ru

http://proza.ru/2020/01/21/810

Tags: only literature
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • БАНИЩЕ

    Леонид НЕТРЕБО БАНИЩЕ (Повесть) 0. Этюд — Ой, ребята, идите вдвоем, у меня к завтрашнему занятию прозаический этюд не…

  • На переговорном

    Леонид НЕТРЕБО НА ПЕРЕГОВОРНОМ (Когда сотовая связь только зарождалась) Пангоды – большой даже по современным меркам…

  • Есть карточка твоя

    Леонид НЕТРЕБО Есть карточка твоя На Севере, где мы с женой провели несколько счастливых лет, в том числе пережили…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments